Чернобыль: 40 лет памяти, боли и правды

Прошло 40 лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС – катастрофы, которая изменила судьбы миллионов и стала символом лжи, страха и человеческого мужества. Чернобыль – это не только разрушенный реактор, эвакуация и радиация, но и голоса тех, кто любил, терял, спасал, молчал и пытался выжить в мире, где правда пришла слишком поздно.

В 1997 году в журнале «Дружба народов» была опубликована книга Светланы Алексиевич «Чернобыльская молитва».

Это не просто описание хроники одной из крупнейших техногенных катастроф XX века, а голоса людей, переживших катастрофу, оказавшихся лицом к лицу с неведомой угрозой, потерявших близких. Это рассказ о страхе, боли, подвигах, преступлениях, равнодушии к чужому горю и огромной, всепоглощающей любви.

«Три года я ездила и расспрашивала: работников станции, учёных, бывших партийных чиновников, медиков, солдат, переселенцев, самоселов... Люди разных профессий, судеб, поколений и темпераментов. Верующие и атеисты. Крестьяне и интеллектуалы. Чернобыль – основное содержание их мира. Всё внутри и вокруг отравлено им, а не только земля и вода. Всё их время... Чернобыль стал нашим домом, нашей национальной судьбой. Это уже наше мироощущение. Я не могла не написать эту книгу».

Сообщение ТАСС

28 апреля 1986 года в эфире вечерней программы «Время» было передано сообщение ТАСС: «На Чернобыльской атомной электростанции произошёл несчастный случай. Один из реакторов получил повреждение. Принимаются меры с целью устранения последствий инцидента. Пострадавшим оказана необходимая помощь. Создана правительственная комиссия для расследования происшедшего».

Это сообщение было очень коротким, длилось примерно 15–20 секунд и почти затерялось в выпуске других новостей. Взрыв на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС произошел 26 апреля 1986 года в 1:23 ночи по местному времени. 29 апреля в вечернем выпуске программы «Время» сообщалось, что в результате аварии погибли два работника станции, разрушена часть здания реактора.

Позднее сообщили, что госпитализировано 197 человек. В «Правде» сообщение об аварии на ЧАЭС появилось и вовсе 30 апреля – короткая заметка... О возможных последствиях – ни слова.

Атмосфера была абсолютно спокойной. Наверняка, были люди, понимавшие масштабы катастрофы и её страшные последствия, но не их слово было решающим.

Я помню выступление по телевизору известного телеведущего и политического обозревателя, не хочу упоминать его имя. Это был ответ на сообщения западных СМИ. Дескать, у нас Черно-быль, а у них – Черно-миф.

И решением Киевского горкома Коммунистической партии Украины и Совета народных депутатов города в Киеве состоялась первомайская демонстрация. Не было никакой информации о радиационной опасности и реальной угрозе населению! Ходили слухи, что распоряжение о демонстрации исходило от самого Горбачева. Он это отрицал. Но несомненно одно: Москва команды отменять массовые мероприятия НЕ ДАВАЛА.

Отмена первомайских демонстраций выглядела бы как признание катастрофы. Боялись возникновения паники. Ну и конечно же – это стало бы признанием серьезности случившегося за рубежом. Одним словом, «...Ах, боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!»

Похоже, Щербицкий, глава Украины, действовал по принципу «если нет прямого запрета сверху, значит – всё проводить».

«Днями сидели у телевизора и ждали, когда Горбачёв выступит. Власти молчали... Только когда отгремели праздники, Горбачёв сказал: не волнуйтесь, товарищи, ситуация на контроле... Ничего страшного... Люди там живут, работают...».

Ничего страшного...Позднее просочились данные, что высокопоставленные партийные деятели своих детей вывезли из Киева ещё до Первого мая.

Как они любили, как они умирали

«Я не знаю, о чём рассказывать... О смерти или о любви? Или это одно и то же... О чём?

...Мы недавно поженились. Жили в общежитии пожарной части, где он служил. На втором этаже. А внизу, на первом этаже, стояли машины. Среди ночи слышу какой-то шум. Выглянула в окно. Он увидел меня: «На станции пожар. Я скоро буду».

 Уехали они без брезентовых костюмов, как были в одних рубашках, так и уехали. Их не предупредили, их вызвали на обыкновенный пожар...

В семь часов мне передали, что он в больнице. Я побежала, но вокруг больницы уже стояла кольцом милиция, никого не пускали.

«Пропусти меня!» – «Не могу!» – «С ним плохо.» – «С ними со всеми плохо».

Многие врачи, медсестры, особенно санитарки этой больницы через какое-то время заболеют... Умрут... Но никто тогда этого не знал...

В десять утра умер оператор Шишенок... Он умер первым... Мы узнали, что под развалинами остался второй – Валера Ходемчук. Так его и не достали. Забетонировали.

«Мама, Вася в Москве! Увезли специальным самолетом!»

Шестая больница – на «Щукинской»... Обниматься и целоваться нельзя. Близко не подходить.

Клиника острой лучевой болезни – четырнадцать дней... За четырнадцать дней человек умирает...

Мне не разрешали его обнимать... Но я... Я поднимала и сажала его... Перестилала постель... Ставила градусник... Приносила и уносила судно...

Другие жёны тоже приезжали, но их уже не пустили. Были со мной их мамы... Мама Володи Правика всё время просила Бога: «Возьми лучше меня».

Ожоги выходили наверх... Во рту, на языке, щеках – сначала появились маленькие язвочки, потом они разрослись... Пластами отходила слизистая... Цвет лица... Цвет тела... Синий... Красный... Серо-бурый... А оно такое всё мое, такое любимое! Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И даже пережить...

В то утро хоронили Витю Кибенка и Володю Правика... С Витей они были друзья... Мы дружили семьями... За день до взрыва вместе сфотографировались у нас в общежитии. Такие они наши мужья там красивые! Веселые! Последний день нашей той жизни...

Вернулась с кладбища, быстренько звоню на пост медсестре: «Как он там?» – «Пятнадцать минут назад умер». Последниеслова его: «Люся! Люсенька!»

Я любила его! Я еще не знала, как я его любила!»Людмила Игнатенко, жена погибшего пожарного Василия Игнатенко.

Эвакуация

«Кошки заглядывали в глаза, собаки выли, прорывались в автобусы. Дворняжки, овчарки... Солдаты их выталкивали. Пинали. Они долго бежали за машинами... Эвакуация... Не дай Бог!»

Уже утром 26 апреля в Припяти был зафиксирован резкий рост радиации, но власти безмолвствовали. Население о реальной опасности не информировали. Город жил в обычном режиме – работали школы, магазины, и самое страшное – гуляли дети... Тепло, хорошая погода, молодая зеленая травка... Многие получили высокую дозу облучения.

«В зараженную зону вылетели на вертолете. Экипировка по инструкции: нижнего белья нет, комбинезон из хэбе, как у повара, на нём защитная пленка, рукавицы, марлевая повязка. Обвешаны все приборами. Спускаемся с неба возле деревни, а там ребятишки купаются в песке, как воробьи... Во рту камушек, веточка... Без штанов... С голыми попами... А у нас приказ: с народом не общаться, панику не поднимать... И вот теперь живу с этим...».

27 апреля около 13:00 по городскому радио прозвучало объявление: «В связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции… для обеспечения полной безопасности людей… необходима временная эвакуация жителей города Припяти…»

«Мы потеряли не город, а целую жизнь...

Уехали из дома на третий день... Реактор горел... Запомнилось, что кто-то из знакомых сказал: «Пахнет реактором».

Было так... Объявили по радио: Вещи брать нельзя! Я все вещи не возьму, я возьму одну вещь. Только одну! Я должен снять дверь с квартиры и увезти, дверь оставить не могу...

Наша дверь... Наш талисман! Семейная реликвия. На этой двери лежал мой отец. Не знаю, по какому обычаю, не везде так, но у нас, сказала мне мама, покойника надо положить на дверь от его дома. Он так лежит, пока не привезут гроб. Я сидел около отца всю ночь, он лежал на этой двери... Дом открыт... Всю ночь... И на этой же двери до самого верха зазубрины... Как я рос... Отмечено: первый класс, второй. Седьмой. Перед армией... А рядом – как рос уже мой сын... Моя дочь... На этой двери вся наша жизнь записана. Как я ее оставлю?

Дочке было шесть лет. Укладываю ее спать, она мне шепчет на ухо: «Папа, я хочу жить, я еще маленькая».

Жена пришла из больницы... Не выдержала: «Лучше бы она умерла, чем так мучиться. Или мне умереть, чтобы больше не смотреть».

Положили её на дверь... На дверь, на которой когда-то лежал мой отец. Пока не привезли маленький гроб... Он был маленький, как коробка из-под большой куклы.

Я хочу засвидетельствовать – моя дочь умерла от Чернобыля». Николай Калугин, отец.

Спасибо Чернобылю…

Года через полтора после Чернобыльского взрыва я былa несколько дней в командировке на Новозыбковском машиностроительном заводе. Новозыбков – небольшой, в прошлом купеческий город в Брянской области – сильно пострадал от радиоактивного загрязнения. В магазинах были невиданные в тех местах «деликатесы» – сгущенка, тушенка, сыр, еще что-то такое. Говорили, что старики были довольны и благодарили Чернобыльскую катастрофу за такую «роскошь».

Может быть, кто-то пожмёт плечами или ухмыльнется. Мне было стыдно. Стыдно до слёз! Почему никто – НИКТО! – не рассказал несчастным старикам, что происходит? И неужели своей жизнью они не заслужили кусок сыра, не зараженного радиацией?

«– Что такое радиация?

– Мама, это смерть такая. Уговаривайте тату уезжать. У нас перебудете.

– Так мы ж огород не посадили...

Горит, ну горит. Пожар – временное явление, никто по тем временам не боялся. Атома не знали. Крестом побожусь! А жили под боком у атомной станции, напрямую – тридцать километров, а если по шоссейке – сорок. Довольны были очень. Купил билет и поехал. Снабжение у них московское... Колбаса дешевая, всегда мясо в магазинах. На выбор. Хорошее было время!» Анна Бадаева, самосел.

ХОРОШЕЕ БЫЛО ВРЕМЯ!

«В деревенских магазинах неожиданно появились дефицитные товары. Слышал, как выступал секретарь обкома: «Мы создадим вам райскую жизнь. Только оставайтесь и работайте. Завалим колбасой и гречкой. У вас будет всё то, что есть в лучших спецмагазинах». То есть в их обкомовских буфетах. Отношение к народу такое: ему достаточно водки и колбасы.

Но черт возьми! Никогда не видел, чтобы в сельском магазине было три сорта колбасы. Сам купил там жене импортные колготки...»

О тех, кто там был

«Наш полк подняли по тревоге. Только в Москве на Белорусском вокзале объявили, куда нас везут. Один парень, кажется, из Ленинграда, запротестовал. Ему пригрозили трибуналом. Командир так и сказал перед строем: «В тюрьму или под расстрел пойдешь».

Мы въехали... Стоял знак «Запретная зона».

Дали белый халат и белую шапочку. Марлевую повязку. Чистили территорию. День выгребали, скоблили внизу, день – наверху, на крыше реактора. Всюду с лопатой.

Заходишь в дом – фотографии висят, а людей нет».

Трагедия Чернобыля – это мальчики, брошенные в пекло. Это погибшие сразу. Это умершие позднее. Это больные дети. И навсегда ушедшая привычная жизнь – то, что невозможно понять, осознать, пережить…

«Женщина доит корову, а рядом стоит солдат – чтобы подоила и вылила молоко на землю. Бабка несёт решето яиц, а рядом идет солдат – чтобы закопала. Картошку.... Родную бульбочку крестьяне вырастили, тайком собрали, а её надо – закопать. И свеклу, и лук, и тыкву. А всё уродило на славу, завидно. Самое ужасное, самое непонятное, что всё.... Всё такое красивое! Я больше никогда не видел таких лиц. У всех были сумасшедшие лица... И у них, и у нас...

Мы в перчатках, респираторах, маскхалатах... Жарит солнце... Появляемся на их огородах, как черти. Они не понимали, почему мы перекапываем их грядки, вырываем их чеснок, капусту, когда чеснок – как чеснок, капуста – как капуста. Бабки крестятся и голосят: «Солдатики, это что – конец света?»

Мы говорили, спрашивали друг друга: и это наша жизнь? Впервые поглядели на неё со стороны... Впервые... Здорово впечатляло. Било по голове. Так... Мне понадобилось три года... три года..., и я вернул им партбилет. Красную книжечку... Получилось так, что в зоне я освободился.... Чернобыль взорвал мои мозги... Я стал свободным...».

«Возвратились домой. Всё с себя снял, всю одежду, в которой там был, и выбросил в мусоропровод. А пилотку подарил маленькому сыну. Очень он просил. Носил, не снимая. Через два года ему поставили диагноз: опухоль мозга... »

Герои

«Не пишите о чудесах советского героизма. Они были... Чудеса! Но сначала – халатность, безалаберность, а потом чудеса.

Двадцать шестого апреля каждый год мы собираемся, те, кто там был. Вспоминаем то время. Ты был солдатом на войне, ты был нужен. Плохое забылось, а это осталось. ...не будет у нас долговечного асфальта и ухоженных газонов. А герои всегда найдутся!»

Герои вернулись домой. И?

«Иду на танцы. Понравилась девчонка:

– Давай познакомимся.

– Зачем? Ты теперь чернобыльский. От тебя родить страшно!!

По ночам просыпаюсь от маминого голоса: «Сыночек, почему ты молчишь? Ты же не спишь, ты лежишь с открытыми глазами... И свет у тебя горит...» Я молчу. Со мной никто не может заговорить так, чтобы я ответил. На моем языке... Никто не понимает, откуда я вернулся... И я рассказать не могу...».

«Хибакуси»

 Книга Светланы Алексиевич жестокая и безжалостная. Она не льёт слёзы над судьбой людей, переживших немыслимое и враз потерявших всё. Она рассказывает то, что было.

«Вы слышали что-нибудь о хиросимских «хибакуси»? Тех, кто выжил после Хиросимы... Они могут рассчитывать только на браки друг с другом. У нас об этом не пишут, об этом не говорят. А мы есть... Чернобыльские «хибакуси...» Он привел меня в дом, познакомил со своей мамой... Его хорошая мама... Работает на заводе экономистом. Общественница. Ходит на все антикоммунистические митинги. Вот эта хорошая мама, когда узнала, что я из чернобыльской семьи, из переселенцев, удивилась: «Милочка, разве вы сможете родить?» У нас – заявление в загсе... Он умоляет: «Я уйду из дома. Снимем квартиру», – а у меня в ушах: «Милочка, для некоторых существует грех деторождения». Грех любить...»

Чернобыль – это война

Сорок лет минуло с апрельского дня, перевернувшего нашу жизнь. Только мало кто тогда это понимал.

«У старой, как она сама, хаты стоит на коленях бабка с иконой. Голосит: «В войну двух сынов убили, лежат тут на могилках. Два сынка.... А разве это война? Сейчас – война? Тучки белые плывут... Яблоньки белые цветут... Никто на нас не напал. Не стреляют. Все вокруг свои. Свои люди. Разве это война?» И никто ей не может ответить: стоит полковник, который руководит эвакуацией, стоит кто-то из райкома партии. Местное начальство. Никто ещё не знает, что это – война. И называется она – Чернобыль».

Никто не знал, что это война. Не хотели знать. И выбрали... МОЛЧАНИЕ. И ПОЛУПРАВДУ.

Oднa из самых трагических фигур, связанных с аварией на ЧАЭС – академик Валерий Легасов, крупный специалист в области радиохимии. Он был одним из главных участников ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, проведя в заражённой зоне около 4 месяцев. Он информировал правительство о реальном масштабе катастрофы.

На международной конференции МАГАТЭ в Вене Легасов подробно и достаточно откровенно рассказал миру о Чернобыльской катастрофе. Доклад длился около 5 часов.

Потерянное здоровье, давление системы, отсутствие поддержки, чувство безысходности... В 52 года он добровольно ушел из жизни.

«А о Чернобыле хотели бы забыть. Первое время надеялись его победить, но, поняв тщетность попыток, замолчали. Реальность ускользает от понимания. Трудно защититься от того, чего мы не знаем. Чернобыль переместил нас из одного времени в другое.

Перед нами реальность новая для всех...»

Это забыть НЕВОЗМОЖНО.

Читайте также:

1. Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва. Хроника будущего». Журнал «Партнёр», № 9 / 2019. Автор Н. Ухова
2. Светлана Алексиевич – лауреат Нобелевской премии 2015. Журнал «Партнёр», № 11/ 2015. Н. Ухова
3. Чернобыль 30 лет спустя. Блог на сайте журнала «Партнёр». 2016, Руслан
4. Вспоминая Чернобыль. К 25-летию аварии на Чернобыльской АЭС. Журнал «Партнёр», № 4 / 2011. Автор М. Баст
5. Михаил Бергман. О прошлом и будущем. Воспоминания на сайте журнала «Партнёр»
6. Вспоминая Чернобыль. Журнал «Партнёр», № 4 / 2011. Автор М. Баст