Потерянный май

Когда-то май был месяцем детства, семейного счастья, надежды и светлого Дня Победы. Теперь он стал метафорой утраты: память о войне разъедена пропагандой, а праздник, объединявший людей, превращён в оправдание новой войны.

“So farewell hope…»

(«Итак, прощайнадежда…»)

John Milton, Paradise Lost, Book IV

Как я любила месяц май! Впрочем, даже не знаю людей, которые бы этот месяц не любили. А многие и по сей день… Листочки, цветочки и всё такое. Ну и вообще – эффектный финал весны. Красочный, яркий, многообещающий.

Но мы-то, бывшие советские люди, любили май не только за это.

Прежде всего – за Первое мая, за тот самый День международной солидарности трудящихся. Никакой солидарности, конечно, и в помине не было. Тем более международной. Но кого это особенно интересовало! А уж когда деревья были большими, а мы все – маленькими… Как я любила – с папой на демонстрацию! Улыбающиеся люди, гомон этот веселый, нежно-зелёные почки на оживающих весной деревьях; флаги, чёрт побери, красные (кто же знал, какого они на самом деле цвета – разве что диссиденты шестидесятых были в курсе); алые гвоздички на лацканах пиджаков; даже цветы из гофрированной бумаги на длинных палках (верх уродства) я всё равно любила. И особенно мне нравилось то, что я у папы на плечах машу этими самыми цветочками, и знаю, что дома ждёт мама и вкусный-превкусный обед, и гости, и сестрёнка на пианино будет играть, а мы – все петь… Реальный калейдоскоп радости!

Ещё я и мои друзья любили май за то, что у меня день рождения. Слава богу – не каникулы: все одноклассники на месте; можно праздники устраивать.

Родители мои здорово умели это делать. Первый из запомнившихся – ещё перед самой школой. Мне исполняется семь лет! В ясный майский день мама забирает меня и моих маленьких подружек из садика пораньше: планов-то громадьё! Первое, что я вижу, зайдя в квартиру, – чудесный портфель (мечта, мечта!), который раскачивается прямо на люстре, и я прыгаю от радости, чуть ли не задевая свой кудлатой головой плафоны. А потом мама снимает портфель, и я с благоговением разглядываю уложенные в него первые школьные принадлежности. А дальше-то, дальше! Мама, выдав всем по яблоку, ведёт нас в кино (я даже название фильма помню – «Приключения мистера Питкина в больнице»), и девчонки там просто падают со стульев от смеха, а я хохочу, но держусь, потому что прижимаю к груди свой новенький портфельчик, с которым просто не в силах расстаться.

А после кино, ближе к вечеру – праздник у нас дома. Разные вкусности, приготовленные мамой, пироги с корицей и черной смородиной; игры в садовника, который на все фрукты рассердился; смешные задания для проигравших; шарады, прятки и беготня по всей квартире – короче, веселье вовсю!

Правда, папочки моего прекрасного, которого все обожают, нет дома. Он, как назло, сегодня дежурный по части и уйти с работы не может. Но какой же день рождения без сюрпризов? Под самый вечер – звонок. Мы выбегаем в коридор, и тут же начинаются фокусы! Папа прямо с порога начинает обнаруживать у нас шоколадные медальки: у кого – в кармашке, у кого – за ушком, у кого-то в туфельке. И сам так удивляется вместе с нами! А ещё мы забираемся с ногами на тахту (все, конечно, хотят быть рядом с папочкой), и я уступаю, спрятавшись за папиной спиной и дрожа от радости и волнения: знаю, что сейчас будут и смешные, и страшные истории. И папа в полной темноте начинает: «В одном чёрном, чёрном городе…» Девчонки мои аж повизгивают от предвкушения, ужаса и восторга. А я прижимаюсь к родной спине всё крепче: как страшно, как весело, как здорово!

Уступив нашим просьбам «ещё немножечко, еще чуточку», папа в результате ест на ходу и убегает на службу; кого-то из подружек забирают родители; а самые близкие остаются у нас ночевать. Потому что завтра воскресенье, значит мы можем долго болтать, а потом долго спать, а совсем потом, поздним утром, доедать разные вкусности. Бесконечное счастье…

Но радость от дней рождений с годами, как вы знаете, убывает. И ты уже даже не хочешь про этот день и вспоминать. Глянешь в зеркало – и мая как не бывало.

Впрочем, после пятидесяти – это почти классика. Никакого мая в душе, даже если ты в январе родился. Не у всех, конечно. Остались ещё на свете оптимисты, у которых цифра в паспорте на майское настроение не влияет. Но я, к сожалению, к таковым не принадлежу.

Однако до недавнего времени май любила. Потому что весна – всё равно время ожиданий, время перемен. Но жизнь пошла такая, что хороших перемен никто не ждёт. И если уж продолжать цитировать поэму Мильтона, то сразу – следующие строчки: «All good to me is lost» (Всё добро для меня утрачено). Тем более, что все вокруг переживают, как бы хуже не было. И с печальным сарказмом вспоминают (неточно) Тютчева: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые.» Кстати, Цицерон (а именно так называется стихотворение Тютчева) в своих письмах пытался прийти к ответу на мучившие его вопросы: почему весь мир сам себя уничтожает и как остановить этот процесс. Именно ему, великому римскому оратору, принадлежит знаменитое высказывание: «О времена! О нравы!», которое и отражает его беспокойство.

Что называется, «аналогично, Ватсон!» (ой, Цицерон). Тоже хочется спросить, почему мир сам себя уничтожает и как остановить этот процесс. И вообще, что это за жуткие времена настали?

Между прочим, Тютчев читал письма Цицерона в немецком переводе. Это наш прекрасный Мюнхен так на него повлиял. К 1830 году (именно тогда поэт написал своё стихотворение) он уже десять лет как баварский житель, внештатный атташе русской дипломатической миссии. А мы тут живём в этом Мюнхене и никак за Цицерона не возьмёмся…

Но с ним мы солидарны, а вот с Тютчевым, который утверждает, что «счастлив (так у автора!), кто посетил сей мир / В его минуты роковые! /
Его призвали всеблагие / Как собеседника на пир», – абсолютно не согласны.

И уж тем более не соблазняет нас следующий нарратив:

«Он их высоких зрелищ зритель,
 Он в их совет допущен был –
 И заживо, как небожитель,
 Из чаши их бессмертье пил!»

Точно скажем: не хотим быть зрителем этих зрелищ. Не претендуем, чёрт побери, на близость к небожителям. И пить предпочитаем из чаши любви.

И да, у нас в голове другой классический мем-афоризм, который обычно приписывают к разряду древних китайских мудростей: «Не дай нам бог жить в интересные времена».

Надо сказать, что и сама идея познания истины путем кардинальных изменений и глобальных потерь, что называется «средь бурь гражданских и тревоги» – нас беспокоит очень относительно. Мне так вообще кажется, что это довольно экстремальная история – пусть даже с Капитолийской высоты видеть «закат звезды ее кровавый».

Я (нахально) даже в самом Тютчеве не уверена. Сомневаюсь, что, декларируя ценность причастности к переломным временам, он сам бы хотел жить в эпоху роковых перемен. Тот ещё сибарит был. Хотя, наверное, неслучайно любил «грозу в начале мая». Но эти строчки он опять же в Мюнхене сочинил. Вдали от России. Где этих метафорических гроз до черта не только в мае, а во все времена года. И нет в них той радостной энергии, о которой писал поэт. В них – грохот, чернота, безнадёжность и беспросветность.

Потеряли мы прекрасный май. И, конечно, главная метафора потерянного мая («потерянного Рая») – разъедающая коррозия Дня Победы.

Этот день мы теряли постепенно. Что называется час за часом, год за годом. И триггером послужила вовсе не новая война (она лишь катализатор). И даже не история с Крымом. Звоночки были задолго до этого.

А мы не слышали, не чувствовали. Я и сама, даже в путинские времена, радовалась этому дню и реально бывала растрогана чудесным тёплым народным единением в майский день. Да и рассуждала, как все: «У нас осталось два праздника: Новый год и 9-е мая». Помню, как однажды, приехав из Мюнхена в родной город на майские праздники, спешила к своим друзьям в гости именно 9-го мая. Город был забит машинами: праздничный вечер, салют и всё такое; и маршрутка, в которой я ехала, оказалась в жесточайшей пробке. Застряли в начале спуска с довольно высокой горки рядом с небольшим магазином. Ни туда, ни сюда. Народ стал причитать, что не успеет на салют. И вдруг один мужик говорит шоферу: «Не знаешь, примерно, когда поедем?» Водитель плечами пожал: «Ну, минут двадцать постоим точно». Мы все завздыхали, а мужик попросил открыть дверь и закричал: «Без меня не уезжайте!». И вскоре он ворвался в салон с двумя бутылками шампанского и кучей пластиковых стаканчиков. «Давайте, за победу!» – шумел он, раздавая нам стаканы и наливая в них шипучку. И это было так здорово, так весело, что никто не мог удержаться.

...Кроме водителя, который завистливо на нас поглядывал, а потом вдруг завопил: «Салют, салют! Из лобового стекла видно! Все – ко мне, ко мне!» Когда я рассказывала эту байку друзьям, те поверить не могли: «Майка, только с тобой такие истории и происходят!». И это есть правда. Мы действительно навалились на нашего водителя целой маршруткой, смотрели на вспыхивающие звезды салюта и чувствовали себя абсолютно счастливыми и практически родными людьми. Транспорт, наконец, пошел; нам гудели в спину, а потом, чертыхаясь, объезжали, но маршрутка не трогалась с места (вниз под горку не хотелось – даже остатков блестящего салютного дождя бы не увидели). «Никто никуда не опаздывает? – вытащив голову из-под груды наших тел, спросил шофер. – Будем досматривать?» «Конечно!» – заорали мы. И вот так со стаканчиками дешёвого секта и простояли почти полчаса в центре города. Расходиться не хотелось.

И как же, господи, я любила эту историю! Да и сейчас она бы мне нравилась, если бы не убитый подлыми людьми ликующий май. Если бы не сделали из этой победы отвратительный клич – «можем повторить». Если бы не столь агрессивной становилась эта радость, которая когда-то была со слезами на глазах. Если бы, в конечном итоге, ту горькую победу не превратили бы в фетиш, а потом и в обоснование новой войны. Если бы наши достижения не ограничивались победой в войне в середине прошлого века, а гремели бы в науке, экономике, искусстве. И слово «народ» не окрашивалось бы в имперские цвета, а понималось бы в общечеловеческом значении: люди, родившиеся на этой земле. И, главное, если бы эти люди не решили для себя, как Сатана из «Потерянного рая»: «Evil, be thou my good.» (Зло, будь моим добром).

Но нет. Зло успешно притворяется добром. «Война – это мир. Свобода – это рабство». Ну и далее по тексту официального лозунга Партии государства Океания.

Потерянный май, потерянный. Будет ли возвращённый, надо спрашивать у Джона Милтона. Всё-таки он написал продолжение. Под названием «Возвращённый рай». Оптимист, видимо, был этот поэт и философ. Но нам до английского Возрождения далеко. Поэтому и сомневаемся…

P.S. Мне кажется, что я нашла правильную фотографию к этому тексту. На ней – моя замечательная киевская подружка Маша Секарева, живущая ныне тоже в Мюнхене, на плечах у своего прекрасного папы, Забары Станислава Сергеевича, талантливого ученого, одного из главных разработчиков первых украинских ЭВМ, во время майской демонстрации много лет назад. Их случайно сфотографировал корреспондент газеты «Вечерний Киев», а потом, гораздо позже, в 1979 году, этот снимок каким-то чудом попал в альбом, посвящённый городам-побратимам «Краков-Киев». Впрочем, такую фотографию и таких красивых людей профессионалы не могли пропустить. Вот и я не пропускаю. Тогда папы были молодыми, а май и мы – радостными.

Читайте также:

1. «День победы. Как он стал от нас далек…» — Журнал «Партнёр», 2023, № 5 , автор: Майя Беленькая.
2. «Как петь их теперь – старые песни о главном?» — Журнал «Партнёр», 2022, № 8, автор: Майя Беленькая.
3. «Как сжигали книги в нацистской Германии» — Журнал «Партнёр», 2016, № 6, автор: Майя Беленькая.