Маша Слоним. Невероятно насыщенная жизнь

Маша Слоним – абсолютно легендарная фигура. И вот у нее, у легендарной Маши Слоним (она же леди Филлимор), вышла книга «Возвращения. Несерьезный мемуар», прочитать которую мы настоятельно советуем всем (Издательство VidimBooks, Berlin. 2026). Потому что там есть всё: захватывающий драматизм рассказанных историй и сумасшедшее, неотразимое обаяние автора, и юмор, и сарказм, и грандиозные фигуры наших великих современников… Интервью.

Об авторе. Маша Слоним – российская и британская журналистка. Её отец, Илья Слоним, был известным советским скульптором. Мать, Татьяна Литвинова, – правозащитница, художница, дочь наркома иностранных дел СССР Максима Литвинова и англичанки Айви Лоу. Павел Литвинов, математик и диссидент, выходивший в 1968 году на Красную площадь – двоюродный брат Маши (это он в составе «семерых смелых» участвовал в знаменитой акции «За вашу и нашу свободу» против ввода советских войск в Чехословакию). В 1974 году Маша эмигрировала в США. С 1975-го жила в Лондоне и работала в Русской службе BBC. Во время перестройки она снимала и продюсировала знаменитые документальные телевизионные фильмы BBC: сериал «Вторая русская революция», фильмы «Это тяжкое бремя свободы», «Анна Политковская: семь лет на линии фронта», фильм «Путин, Россия и Запад» ...

Теперь о книге «Возвращения. Несерьезный мемуар». О чём она? О многом. О России советской, постсоветской и нынешней, об эмиграциях и эмигрантах, о надеждах, утраченных российским обществом, и надеждах просто, о героях книги – а это бабушка, англичанка Айви Лоу, дед, нарком и дипломат Максим Литвинов, родители, знакомые, друзья: это Анна Ахматова, Иосиф Бродский, Андрей Зализняк, Корней Чуковский, Виктор Некрасов, Борис Немцов, Юрий Буковский…

Удивительно, невероятно насыщенная жизнь… Митинги на Пушкинской площади, самиздат («Хроника текущих событий», Солженицын) – Лондон, Би-би-си... – путь из диссидентства в журналистику… И всё это Маша Слоним, и всё это в её книге «Возвращения. Несерьезный мемуар».

А в 70-80-е Маша Слоним – легендарная красавица Москвы… Прямые черные волосы, прозрачные фиолетовые глаза. Не слишком улыбчивая, всегда очень серьезная, даже строгая… Ахматова, которая приходила в гости к её родителям, впервые увидев Машу, загорелась идеей женить на ней Бродского. Известны её слова ему: «В Москве есть такая девушка Маша Слоним. Поезжайте в Москву и влюбитесь в неё» …

Мы говорим с Машей о книге, но получается, что говорим об эпохе, о времени, о знаменитых людях…

– Как это ни банально, но начать всё-таки нужно с названия. Почему «возвращения»? Почему «мемуар» и почему он несерьезный?

– Книжка называется «Возвращения», да, во множественном числе. Это мои эмиграции. Но я считаю, что эмиграции мои были не совсем эмиграции, а именно – возвращения. Возвращения домой. А дома у меня два. Англия – родина, мой дом. И Москва. Это моя Одиссея получается. Вот сейчас Итака моя здесь – в графстве Денвер. Мне казалось, что каждый мой дом – это именно мой дом. Но потом я легко снималась с места и двигалась дальше, изобретая другой дом. И есть ещё подзаголовок – «Несерьёзный мемуар». Почему мемуар? Потому что «мемуары» – это означает слишком серьезное к себе отношение, а я человек легкомысленный. Ещё мог бы быть подзаголовок «Просто повезло», потому что все мои эмиграции были легкими, не надрывными. Не «откуда» – а «куда». И каждый раз было у меня это ощущение возвращения домой.

– И «Мемуар» Ваш наполнен огромным числом знаковых для эпохи персонажей. Бродский, Тарковский, Чуковский, Солженицын, Немцов, Суперфин, Есенин-Вольпин, Буковский, Горбаневская, Зализняк… Не остановиться. Максим Литвинов, конечно. Эпоха более ранняя, но из неё же вышли последующие. Просто энциклопедия русской жизни. Остались ли те, о ком Вам хотелось бы написать, но не вышло пока?

– Конечно! Встреч было много. Людей в них ещё больше. Когда я только начинала писать, я составила список людей, о которых я хотела бы написать, которые прошли через мою жизнь, были важны для меня. Но – да, не вышло.

– Пока. И книга полна любовью к Москве, даже перечисление названий улиц, адресов, кажется, доставляет Вам удовольствие. Что Вы чувствуете к Москве сейчас? Возможно ли было бы для Вас еще одно возвращение?

– Я никогда не жалела о том, что я уехала откуда-то, кардинально изменила жизнь. Никогда. У меня были возвращения. Я вернулась в Россию в начале 90-х, но это была другая Россия. Не та, из которой я уехала в 74-м. Всё бурлило, кипело, играло новыми красками. Сейчас я бы не поехала туда совсем. Это не моё, это не та Россия, это не та Москва. Не моё. Уже до 2015-го она перестала быть моей. Я не узнавала Москву. Атмосфера изменилась совершенно. Между концом 90-х и серединой 2000-х просто резкие изменения произошли. Изменилось всё, воздух изменился. Стал спёртым. Страна перестала быть моей. Она никогда и не была моей. Я не была никогда таким вот прямо патриотом. Я была патриотом мест каких-то. У меня было одно насиженное место под Москвой, и мне тогда уже хотелось сидеть там, зажав уши, закрыв глаза, ничего этого не видеть. И тогда я подумала – ну зачем же так, когда можно просто свалить... Надо уезжать! Перспективы для России я не видела, а прозябать, спрятавшись в глуши и ведя исключительно «природную» жизнь, – это не для меня.

– Бабушка и её влияние на Вас и Вашу жизнь. Она ведь сыграла даже свою, хоть и косвенную, но роль в том, что Вы оказались на BBC. Почему она увезла вас с Верой, внучек своих, из Москвы в деревню? Родители жили в Доме правительства, том самом «Доме на набережной». Какая она была, Ваша бабушка Айви Лоу? И как вписывалась она со своим английским воспитанием и образованием в советскую реальность?

 – Бабушка – англичанка, она очень-очень тосковала, она сюда приехала в 20-х годах с мужем, Литвиновым, не зная русского. Да, и она была левой, как многие среди интеллигенции тогда. И не то чтобы она рвалась в Россию, главное – они любили друг друга. Не знаю, полюбила ли она его за то, что он был эмигрантом в Лондоне… Он же бежал из киевской тюрьмы и оказался в Лондоне. Полюбила ли она его за то, что он революционер, или за то, что… Ну, он очень обаятельный был человек.

– И он очень красивый был к тому же, даже в старости…

– Ну, за всё полюбила, она же романтик была, конечно. И она приехала в 20-х годах, они ездили очень много потом везде, он часто выступал в Лиге наций, так что были поездки бесконечные за границу. А потом жизнь как-то сузилась у нее здесь. И она всегда искала каких-то знакомых англичан, английские книжки, английские газеты. Помню, у неё всегда были с конца 50-х The Times на этой хрустящей папиросной бумаге, air mail, воздушный вариант The Times для посылки за границу. Когда не было туалетной бумаги, мы её использовали, и казалось, что это здорово, а на самом деле краска типографская там была очень маркой. После чтения этой The Times руки совершенно черные были, и всё остальное тоже. А потом в гостях у нас стали появляться иностранные корреспонденты. Мы с ними задружились.

 И я начала «изготовление и распространение». Я передавала в основном выпуски «Хроники текущих событий», какие-то документы, открытые письма и заявления знакомым иностранным корреспондентам.

 Да, а бабушке было 28 лет, когда она приехала в Россию, не зная ни слова по-русски. У нее уже было двое детей. Мама и ее брат, мой дядя Миша, родились в Лондоне. Потому что дедушка довольно долго тогда был там, не ехал в Россию. Во-первых, его в какой-то момент арестовали как советского шпиона, когда в Петербурге арестовали Джона Локарта и обвинили его, кажется, в том, что он заговор готовил, а в отместку английские власти арестовали дедушку – симметричный арест. Мама моя уже родилась, уже был Миша. А потом дедушка представлял советское правительство в Англии. Вначале был послом Набоков, потом был Майский, а дедушка был поначалу таким негласным (потому что еще не признали Советский Союз) представителем.

И они в 1920 году вернулись в Москву. Потом дедушка ездил в Женеву, он был заместителем Чичерина, представлял ССССР на международной арене. Она приехала совершенно без языка, но она человек увлекающийся и творческий, и она полюбила Хлебникова. Кто ей подсунул Хлебникова, я не знаю, но она стала читать Хлебникова и так начала учить русский язык.

– Велимира Хлебникова, футуриста и авангардиста! Ну, мягко скажем, не самый легкий язык…

– Очевидно, она выучила алфавит, начала читать и полюбила язык через Хлебникова. А потом она уже общалась в каких-то кругах со многими, с Эйзенштейном, например, тоже дружила. У нее всегда был страшный акцент, смешной, с мамой она всегда говорила по-английски, с нами тоже по-английски, мы ей отвечали по-русски. Из принципа, но она с нами всегда и читала, и говорила только по-английски. Самое неприятное было, когда она в автобусе громким голосом начинала по-английски говорить. В 50-е годы в советском автобусе! А мы с сестрой делали вид, что это не наша бабушка. Я и сестра моя долго отвечали ей по-русски, и только лет в 18 я поняла, что это идиотизм. А мама и бабушка еще иногда о чём-то говорили по-английски между собой и тихо, а годы такие были, когда шпиономания везде. И мы, дети, заподозрили, что они у нас шпионы, но всё равно они же свои, а мы же не Павлики Морозовы. В общем, было какое-то у нас подозрение. Когда я чего-то в их тихих разговорах не понимала и спрашивала, мама говорила: «Непереводимая игра слов». И я понимала, что какая-то тайна во всём этом есть, секретная от нас, детей.

И бабушка увезла нас в деревню, и там пыталась создать нам английское детство в этой нашей Салтыковке. Это была деревня под Москвой, тогда это было место довольно глухое, она сняла для нас избу простую, деревенскую. У нас было там пианино, мы пели, она еще гармонии нас учила, потом читать стали, все читали по-английски – и Диккенса, и прочее. Она нам и вслух читала. Она шила нам. Каким-то образом к ней доходили журналы «Ридерз Дайджест», где были статьи о пользе того-сего, и она шила какие-то странные нам одежды – белье без резинок. Резинки перекрывали кровообращение, согласно «Ридерз Дайджест», поэтому трусики на пуговках, лифчики на пуговках были. Мы стеснялись этого, потому что, когда ходили в школу, девочки показывали свое белье, трусы розовые и голубые с начесом, а мне приходилось показывать какие-то белые шортики, перешитые из простыней. Это было как-то странно, неловко. Еда была только полезная и самая простая. Овсянка, да. И никаких сладостей. Она вязала. Она мне связала зеленую кофту шерстяную и утеплила ее газетами, потому что она в «Ридерз Дайджест» прочла, что газета – лучший теплоизолятор. Поэтому я приходила в школу в этой кофте поверх формы и шуршала газетами. Тоже было немножко неловко. В общем, это был такой заповедник. Я думаю, что это был ее эксперимент. Мама потом объясняла мне, что она хотела нас уберечь от советской пошлости. И вообще от жизни в Доме правительства… Во-первых, все друг у друга на голове, во-вторых, это всё страшно было довольно-таки, даже в те годы. Дедушка в 1951 году умер, он чуть-чуть не дождался смерти Сталина. И как только он умер, квартиру забрали. Мои родители переехали в квартиру, которая принадлежала папиным родителям, на 3-й Миусской. Но бабушка нас всё равно держала в заповеднике этом. И мы еще в школу ходили в Салтыковке.

– А дедушка, который делал революцию с Лениным, потому что хотел увидеть «Россию без тюрем», Вы пишете об этом в книге, помните ли Вы его хорошо, ведь Вы были маленькой, когда он умер.?

– Очень хорошо! Мне было уже семь лет. Он меня обожал, он меня называл «фиалка». То ли за глаза такого цвета. Очень любил. Помню, он сластена был, хранил у себя в ящике в кабинете конфеты (у него кабинет был большой с окнами на Москву-реку, прямо над Театром эстрады). Когда он уходил, мы залезали в ящик и воровали у него конфеты, а потом выяснялось, что это он для нас их хранил. В общем, тоже немножко было неловко. Прятались мы в его шкафу у него в кабинете, а Паша Литвинов, наш брат двоюродный, устроил там пожар – он какие-то опыты делал химические, и мы бегали с тазами в кухню, гасили. Дедушка еще был жив. И у него в столе оставались бланки «Наркоминдел М.М. Литвинов», Пашка делал самолетики, и мы пускали их с девятого этажа вниз, на набережную.

– Самолетики от наркомата иностранных дел… Прохожие изумлялись, наверное…А каким было его отношение к Сталину? Или Вам по малолетству невозможно было это понять?

– Я знала, что он был близок с Лениным, что он участвовал в распространении газеты «Искра», что он участвовал в экспроприации в Тифлисе... Почему он стал революционером? И да, я потом много читала, чтобы понять. И на его руках крови не было. Я много прочла за все эти годы. И наоборот, нашла все эти вещи, которые примиряли меня с ним. Я стала много копаться и много узнала историй, кому он помогал, кого он спас. Английскому инженеру, американским квакерам, русским многим людям… Все эти вещи его оправдывали в моих глазах. Да нет, он прекрасный был человек, чудесный. Я пишу в книге об этом. Мама рассказывала, это правда, что, когда она спросила его, почему он пошел в революцию, от ответил: «Я мечтал о России без тюрем». Потом после отставки, когда его сняли с поста министра иностранных дел, когда его вывели из ЦК, а потом сняли с поста– он же был послом в Вашингтоне во время войны…

– Ой, секунду... То есть, американская тушёнка, то есть, знаменитая гуманитарная помощь СССР и вообще всё – благодаря его работе во многом тоже…

– Ну конечно. Ленд-лиз... И ленд-лиз, и вообще вся помощь союзников…Конечно, это была его работа. А вот я помню, мне было лет пять-шесть, и как-то дед открывает свой шкафчик и достает оттуда для нас банку какао. Это была такая банка железная с крючком. От поднимает этот крючок, а там теплый шоколад. То есть, снятый крючок запускал какой-то механизм, разогревал какао и получался горячий шоколад. Это делалось для фронта, поставлялось американским солдатам, шло и по ленд-лизу. Я такого больше никогда не встречала. Ну а после Америки Сталин предлагал дедушке стать министром культуры, но он отказался. И еще до официальной его отставки в 46-м году он, встречаясь с американскими журналистами, предупреждал…

– Да, вот это сильное место. Это в книге описано, как в конце жизни у Максима Максимовича берет интервью иностранный журналист, и он, дипломат, говорит опасные для себя слова: «Не верьте Сталину, нельзя ему верить, не нужно соглашаться на переговоры с СССР, в тоталитарном государстве ничего нельзя изменить…» и так далее, то есть, он не только всё понимал про Сталина при его жизни и перспектив для страны не видел, но и пытался предупредить об опасности, идущей от СССР, Европу, мир, так ведь, да?

– Да, это было интервью корреспонденту CBS. И он еще сказал там, что надежды на то, что, когда придет новое поколение, молодые, то всё равно надежды нет, потому что и молодые воспитываются в той же системе. И нужно сказать, что удивительное благородство, порядочность проявили на CBS. Когда главный редактор увидел это интервью, которое привез корреспондент, то они решили не публиковать его, пока дедушка жив. И сразу, буквально на второй день после его смерти, в 51-м году, в конце 51-го, они стали его публиковать. Да, такая история. Он рисковал, да. Да, а эти люди, в структурах этих, вообще они его считали английским шпионом долгое время. Так что он был враг, они чувствовали это. Да, и дед спал с револьвером под подушкой, это известно. И ареста они ждали до конца его дней… Но вот повезло. Многое он понимал, конечно, когда его снимали из наркомов. Слава Богу, что перед подписанием пакта Молотова-Риббентропа. А пакт Литвинов-Риббентроп был бы и невозможен, это точно, – то тогда Литвинов спросил Сталина: «Вы что, считаете меня врагом народа?» и Сталин ответил : «Нет, не считаем», – и думают, что это и послужило ему охранной грамотой. Ну да, и это же всё ловушка… Как ты уйдешь оттуда, от этих? Попал в эти верхи, и всё, назад ходу нет, не выпустят… И я еще думаю, что Сталин его припасал на всякий случай, он мог понадобиться ему, Литвинова же уважали очень на Западе, знали, помнили. Ну и потом его отправили в Вашингтон послом во время войны. Повезло, в общем. Потому я и назвала ту главу «Уцелевшие». Да, и шли они как по минному полю, рука об руку, Айви и дед. Бабушка вообще не предала никаких своих принципов. Да и дедушка, в общем, тоже. У него были убеждения. Глядя из этого века, можно сказать, что они были ошибочные. Но это были убеждения – «Россия без тюрем» …

– Доносы и доносчики, тема снова актуальная для России. Потрясающая история с доносом в Свердловске, который написал на бабушку Айви Лоу англичанин. Вы приводите его в книге полностью. Читаешь – и не веришь, что это было. Почему Сталин не среагировал на донос так, как можно было бы ожидать? И почему Айви Лоу была так неосторожна? Или наивна? Умная, она же все понимала…

– Она была невоздержанна на язык, привыкла говорить, что думала. А там, в Перми, где она преподавала тогда английскую литературу, она очень скучала по английскому языку, по общению с англичанами, радовалась любой возможности поговорить на родном языке. Тот американец (это был не англичанин, а американский архитектор), он что-то там строил, он боялся, все боялись, страх повсеместный был, он боялся за себя и написал этот донос прямо Сталину. Мама рассказывала. Сталин вызвал Литвинова и показал это письмо. «Твоя супруга, – говорит. – Что будем делать?» Литвинов говорит: «Разорвем, товарищ Сталин». И Сталин берёт, разрывает и выбрасывает.

...А теперь быстрая прокрутка вперед. 91-й год. Я в кабинете у Бакатина. Это был год, когда он руководил КГБ. И Бакатин говорит: «Хочешь, я тебе что-то покажу?». И достает папку. И письмо – это перевод того доноса американца. Это удивительное письмо. То есть, видно: у них ни Гугл-переводчика, ни ChatGPT под рукой не было! И кто-то полуграмотный им переводил. Я потом для себя всё это на английский в голове перевела, чтобы понять, что же на самом деле там было сказано. Вот. И там, на этой бумаге, стоит рукой Сталина. Его местные спрашивают, что им с ней делать. Он отвечает: «Что делать будем? Следить будем. Не арестовывать».

– Повезло опять! Вот глава эта так и называется «Уцелевшие».

– Да. Так жили.Ну и в моем детстве еще я помню, родители молчали. В смысле события при нас никогда не обсуждались. Шептались. Я и пишу об этом. Что мы думали, что они у нас английские шпионы. Но никому об этом не говорили. В воздухе всегда стояла какая-то тайна. И во многих семьях было так. Конечно, все боялись. Боялись прослушек. Боялись доносов. Родители боялись и оберегали детей от ужасов этого мира. Вот бабушка увезла нас из Дома правительства в деревню. Я и в школу поэтому ходила в деревне. Чтобы уберечь нас от тлетворного влияния советской действительности.

– И вот 1968 год, Чехословакия. Ваш двоюродный брат Павел Литвинов выходит на площадь с протестом. Как Вы узнали об этом?

– Мы были у Корнея Чуковского в гостях, дети играли с ним в саду. И мне кто-то сказал. ...А, так это мама моя была! И ей кто-то сказал у калитки. И мы с ней побежали включать радио. И «Голос Америки» передавал, как всё было. И про Пашу сказали тоже. У меня первое чувство было досады: ну почему он мне-то не сказал! Потом поняла, что он это сознательно. У меня же двухлетний Антоша болтался под ногами, куда бы я от него...

– И после этого, по-моему, и начался расцвет Вашей подпольной деятельности?

– Активной, да, но уже не подпольной, потому что я лезла вполне на рожон. В какой-то момент начала. После разгрома Пражской весны уже пошел самиздат, распространение, «Хроники» у меня дома печатались. Наташа Горбаневская (я не умела печатать) на «Эрике» моей сидела и стукала. Да. Так что довольно-таки открыто. У меня было много друзей иностранных журналистов, и я передавала всё это через них. Да, следили. Машина за мной всё время их ездила. Всё это было.

Антоша маленький стоял у окна и говорил: «Мама, они стоят». Под окнами стоял их микроавтобус. Допросы были. Вызывали на допросы несколько раз. Один раз засекли, как я передавала то ли «Хронику», то ли какие-то открытые письма журналисту из «Тайм» на улице. Конспирация была: я говорю: «Не довози меня до дома на машине, сбрось меня здесь, за квартал». А в подъезде меня подловили: «Пройдите!». Я говорю: «Нет, присылайте повестку». – «А какой у Вас номер квартиры?» Я говорю: «Это ваша работа знать». Потом прислали повестку. Мама волновалась, а я почти нет, какой-то азарт уже был.

– Кровь дедушки Литвинова…

– Да, авантюризм такой у нас с ним общий. Потом 1972 год – Солженицын. Мы помогали вывозить архив и библиотеку его через иностранных корреспондентов, когда его уже выслали. С Наташей, женой Солженицына, я была дружна. И я помню, уже следили, уже микроавтобус этот ездил за мной повсюду, а я приходила с большой спортивной сумкой полной… Тогда появились памперсы, в «Березке» они были … Я приносила памперсы, там у них маленький Степа, сын их был, а уносила сумками папки и книжки. Передавала их иностранным журналистам, и они увозили их диппочтой. Но тогда уже очень плотно следили за всем. Я передавала журналистам, а они – через посольских людей. Мама моя очень за меня боялась.

А к тому времени, там же круг сжимается, вначале ты на дальних подступах, на подхвате, кому-то собрать посылку, что-то перепечатать, а потом – глядь, вокруг тебя всех поарестовывали и ты оказываешься почти в эпицентре. От тебя уже очень много зависит, если ты уже завязан, связан, у тебя половина друзей сидит, надо собирать посылки. Посадили Гарика Суперфина, я ездила и в Орел, и потом в Пермь. И оказываешься на переднем плане, хотя совершенно не было у меня никакого желания быть на переднем плане, и мама очень хотела вытолкнуть меня из страны, потому что очень боялась, что меня арестуют, лишат родительских прав.

– У вас были и обыски…

– Но мы старались из дома всё вовремя выносить. Один раз помню, нашли все-таки бумажку с телефоном. Написано «Люся» – и телефон. Чей телефон, спрашивают. Я на голубом глазу говорю: «Это детский врач Люся, у меня же ребенок маленький». А это правда, была Люся. Ее все и звали Люся – а это была Елена Боннэр. Но так она и была детский врач. Я и не соврала, значит.

– Чем еще замечательна Ваша книга – она и читается легко, на одном дыхании, как детектив, как любовный роман – в ней много лирических сцен и вообще много любви!

– Ну да, в ней много о друзьях, мужьях, любовниках…

– И при этом какие все яркие личности! А любви много ко всему: к людям, к жизни. К свободе. Кстати, можно и так сказать – это книга о людях, остающихся в любых условиях свободными. Потряасющая личность Вашей мамы – Татьяны Литвиновой. О ней нужно говорить отдельно как-нибудь … И отца скульптора Ильи Слонима. Ну а уж о бабушке -англичанке и говорить нечего. А герой Павел Литвинов, а Нина Литвинова, о которой все мы заговорили сейчас, после ее гибели… Дух свободы живет в этой книге… Как складывалась Ваша жизнь в эмиграции поначалу, до того как Вы поступили на BBC?

– Я приехала одна с ребенком. Гриша, отец Антона, преподавал в Калифорнии, он нам присылал деньги какие-то, но что мне было дальше делать – никаких планов не было. Потом встречаю я Иосифа.

– Бродского.

– Он спрашивает: «Что ты собираешься делать?» – «Понятия не имею. Просто не знаю». – «Так, старуха, ты в маразме», – сказал он и купил нам с Антоном билет в Детройт к Профферам.

– То есть, прямо к владельцам издательства «Ардис».

– Да, при этом их он даже не спросил, нужен им такой сотрудник, который делать ничего не умеет, хотят ли они меня с ребенком – просто купил билеты и проводил. А я ведь ничего еще тогда не умела. В общем, усадили они меня, дали книжку «Как научиться печатать вслепую», Антона в школу отправили с их мальчиками. Я три дня сидела, научилась. Потом уже редактировала у них вовсю. Вот Льва Копелева «Хранить вечно» мы с Иосифом вместе делали. Иосиф часто приезжал. Девять месяцев я у Профферов в «Ардисе» проработала, а потом мне вызов пришел на BBC. Бабушка прямо счастлива была.

– И когда было следующее «возвращение»?

– А когда Горбачев приехал и встретился с Тэтчер, я поняла, что могут открыть границу для меня тоже. А в моем-то документе было написано: «Действителен для всех стран, кроме СССР». И я поняла, что хочу теперь съездить, если всё будет так, как мне кажется. И я была права. В 1987-м я приехала на три дня. Золотая осень была, очень странно было, потому что, с одной стороны, – красиво, деревья, а с другой стороны – такая Москва серая, темная... А уже глаз-то привык к совершенно другому миру – витрины, огни. Но всё равно – тут друзья и прочее. Три ночи не спала, три дня гуляла. Потом уехала, а потом уже приехала на 15 лет как журналистка BBC и работала в России до 2015 года…

Эпилог

Внучка советского министра иностранных дел, друг поэтов, художников, диссидентов 60-х и 70-х; правозащитница и эмигрантка, сотрудница издательства «Ардис» и BBC, возвращенка перестроечных времён, тележурналистка, политический комментатор и так далее, и тому подобное – и всё это и есть она, Маша Слоним. Невероятно насыщенная жизнь.

Максим Литвинов, дедушка Маши, перед смертью сказал своей жене Айви: «Англичанка, возвращайся домой!». Айви послушалась. И хоть и не с первой попытки, но вернуться смогла и прожила счастливые десять лет в родном Лондоне. А одиннадцать лет назад и Маша Слоним снова вернулась в Англию. Живёт недалеко от столицы, в сельском домике с садом в графстве Девон. Она постоянно пишет, комментирует, выступает, отвечает на вопросы журналистов, она всегда в курсе последних событий … Покоя нет, но, видимо, он ей и не нужен.

А ещё – хочется надеяться – она готовит следующие книги воспоминаний о своей семье. Будем ждать, а пока срочно читать ту, о которой мы сегодня вам рассказали.

Маша Слоним. «Возвращения. Несерьезный мемуар» Издательство Vidim Books, Berlin. 2026

Читайте также:

1. Записки о живой и мертвой России Виктор Ерофеев. «Великий гопник», роман.Журнал «Партнёр», № 5 / 2025. Автор Н. Ухова
2. Толстой навсегда. Книги П. Басинского о Льве Толстом. Журнал «Партнёр», № 9 / 2018. Автор Н. Ухова
3. Время читать: Светлана Алексиевич, «Чернобыльская молитва». Журнал «Партнёр», № 9 / 2019. Автор Н. Ухова
4. Андрей Зализняк. «Прогулки по Европе». Время читать. Журнал «Партнёр», № 7 / 2019. Автор Н. Ухова
5. Дмитрий Быков. Роман «Июнь». Время читать. Журнал «Партнёр», № 6 / 2019. Автор Н. Ухова
6. Время читать. Роман Ромена Гари «Обещание на рассвете». Журнал «Партнёр», № 3 / 2019. Автор Н. Ухова
7. Конец «Пражской весны», или начало конца СССР. Журнал «Партнёр», № 8 / 2008ю Автор А. Клеванский
8. Время читать. М. Кельмович «Иосиф Бродский и его семья».Журнал «Партнёр», № 1 / 2020. Автор Н. Ухова
9. Бродский тунеядец и гражданин мира. Журнал «Партнёр», № 7 / 2015. Автор Н. Ухова
10. Александр Исаевич Солженицын. 100 лет со дня рождения. Журнал «Партнёр», № 12 / 2018. Автор В. Воскобойников