Куприн, которого хочется перечитывать

В 1964 году было издано полное собрание сочинений Александра Ивановича Куприна в девяти томах. В те времена легко было подписаться на любое собрание сочинений. Это уже позже, как помните, мы сдавали макулатуру, выстаивали длинные очереди до полуночи, чтобы купить какую-либо книгу или получить подписку на собрание сочинений. Тогда, в 1964-м, я прочитала один за другим все девять томов. Прошло полвека. И вот я снова перечитала эти книги, и меня поразила их необыкновенная живучесть. Время оказалось бессильно над ними. Писатель, который начал печататься ещё в позапрошлом веке, оказался дорог и нужен нам, нашему поколению.

За эти годы успели заплесневеть и покрыться архивной пылью многие современные Куприну повести и рассказы, встреченные в своё время громогласной хвалой. Но его произведения целиком сохранили свою первозданную свежесть, словно написаны только вчера. Читаешь их и волнуешься, как и полвека назад. Главная причина долговечности его книг в том, что они написаны со страстью. Там нет ни одной равнодушной страницы.

Корней Иванович Чуковский, друживший в молодости с А.И. Куприным, писал: «До чего же он похож на свои сочинения! Куприн в них полностью отражает себя. Каждое его произведение – это он сам». Требовательность его к себе не имела границ. Вечно его мучила жажда исследовать, понять, изучить, как живут и работают люди разных профессий: инженеры, шпики, циркачи, конокрады, монахи, банкиры, охотники, женщины в публичных домах и другие. Оттого-то и получалось, что с жокеем он умел вести разговор как с жокеем, с поваром – как повар, с матросом – как старый матрос.

Мы знаем замечательную повесть «Яма». Это единственная в мировой литературе подробная летопись будничной жизни женщин в низкопробном притоне. Тему эту для создания своей повести  Куприн внимательно и скрупулезно изучал. Глубочайшее знание военного быта дало ему возможность создать такие драгоценные рассказы и повести, как «Поединок», «Юнкера», «Кадеты». Жизнь полесской деревни, где он охотился месяцами, подробно описана в рассказах «Лесная глушь» и «Олеся».

Вообще Куприн писал свои рассказы, повести, статьи, эссе очень быстро, без всякого напряжения. Писать он мог при любых условиях, в любой обстановке, примостившись к окну вагона или к уголку трактирного стола. Меня всегда удивляло вот что: на каждом из девяти томов есть даты написания. На первом томе 1889-1895 годы, на втором 1896-1900-е и так далее. А родился Куприн в 1870 году. Значит, всего в 19 лет он начал писать. «Поединок» был написан в 1905 году, то есть в 35 лет, «Яма» – в 1909-м, в 39 лет.

Из воспоминаний Корнея Чуковского: «Вот эта жажда, страсть писателя всё знать, всё пощупать своими руками помешала ему вовремя закончить «Поединок». В 1905 году Александр Иванович был молодожёном. Его вторая жена Мария Карловна была необычайно привлекательна. Она крепко верила в дарование своего мужа и твердой рукой направляла его. Но работу над повестью Куприн откладывал с недели на неделю. И вот, чтобы побудить Александра Ивановича возможно скорее выполнить эту работу, Мария Карловна сказала ему, что они должны непременно разъехаться, пока он не закончит свой „Поединок“: „А до той поры я тебе не жена“. Эти слова подействовали на него чудотворно. Он стал писать с удесятерённой энергией. „С влюбленными мужьями иначе нельзя“, –  говорили они оба смеясь».

Родился будущий писатель в городе Наровчате Пензенской губернии. Отец, Иван Иванович Куприн, был русским потомственным дворянином, православным. Мать – из семьи татарских князей. Отец умер, когда мальчику был всего один год. Мать с сыном переехала в Москву, где прошли его детские и отроческие годы.

Куприн писал и сказки, и рассказы для детей (например, «Девочка и слон»). А сколько у него рассказов о собачках, кошках, птицах! Своё благословение он дарит скворцам, петухам, воробьям, глухарям...

Вот коротко о рассказе «На глухарей». Глухарь – единственная птица без языка. Охотятся на него ранней весной, в марте, когда в лесу лежит снег. В это время глухарь токует, то есть самцы призывают самочек. Верхняя часть клюва трётся о нижнюю, издавая ужасно резкий и неприятный звук. Когда глухарь токует, он ничего не видит и не слышит в своём сладострастном порыве. На его глаза и уши опускаются тяжелые плотные складки кожи, скорее это даже хрящи. Можно стрелять рядом – он ничего не услышит. Потому и глухарь. И вот в это время охотник может приближаться к птице. Потом наступает перерыв, пауза, освобождаются глаза и уши, и глухарь весь обращается в слух. Малейший шорох за много метров – и он улетает.

Куприн пошел с егерем на глухарей. Егерь предупредил его: не успел опустить вторую ногу к началу паузы – пиши пропало или стой на одной ноге. А ведь пауза может продолжаться до тридцати минут! Куприн пишет, что он случайно упал в весеннюю грязь. И вдруг у глухаря пауза. Куприн чувствует, как холодная жижа из снега и грязи заползает ему в нос, уши, за воротник. К счастью, это мучительное состояние продолжалось всего десять минут. При следующем токовании он смог подняться, побежать и выстрелить. Глухарь весит как средняя индейка – примерно шесть килограммов.

Но, конечно, в центре его книг – человек: с его трудами, тревогами, мыслями, с его любовным томлением, любовной тоской. Любовь, её власть над человеческим сердцем, её муки и радости – одна из заветнейших тем писателя. Любовь в его книгах всегда благодатна, даже тогда, когда её завершает трагедия. В рассказе «Гранатовый браслет» он говорит о вечной благодати и вечной красоте, заложенной в женщине. Нерушима его вера в поэтичность женщины, женской любви. Бесчисленные женские образы, начиная с «чародейки» Олеси и кончая Любкой из ночного притона («Яма»), обрисованы в его книгах проникновенно и вдумчиво. И как живых мы видим Раису и Шурочку из «Поединка» или двенадцатилетнюю Тиночку из рассказа «Тапер». А какое знание женской психики, женских пристрастий и вкусов! Словно природа подслушала высказанное им желание «Хоть несколько дней побыть женщиной» и выполнила его странную прихоть.

Вот малоизвестный рассказ «Гусеница». Время действия – осень 1905 года. Живя в Балаклаве, Куприн был свидетелем описываемых в рассказе событий. Вспыхнуло восстание на Черноморском флоте. Шмидтовские дни. Потом расстрел «Очакова». На корабле вспыхнул пожар. Царские каратели расстреливали матросов, пытавшихся спастись с горящего судна. Доплывших до берега закалывали штыками.

Место действия рассказа – небольшой поселок недалеко от Севастополя. Все дачники разъехались. Осталась маленькая кучка интеллигентов, считавших себя передовыми людьми. Собирались у товарища Бориса, больного чахоткой: оттого он весь был пропитан едкой и нетерпеливой злобой. Но он имел революционный стаж и даже сидел в тюрьме, «...потому и стал главой нашего кружка» – пишет Куприн- участник событий. Жена его, Ирина Платоновна, держалась особняком. Была она простая русская женщина, добрая и приветливая. Муж часто на неё покрикивал, был несправедлив к ней, срывал на ней свою внутреннюю тоскливую злобу, грубо осаживал при посторонних, высмеивал беспощадно… «Ты – не женщина, ты – гусеница крыжовниковая». Так и прилипло к ней это словечко «гусеница». Но мы все любили её, была она ангельского характера и очень вкусно готовила, а уж кефаль жарила, как никто.

...И вдруг эти события. Борис срочно созвал всех. Приехал посланец из центра. Дело в том, что часть матросов всё-таки спаслась, и теперь десять человек спрятались неподалеку в балке. Надо дать им передохнуть после тех ужасов, которые они пережили, достать денег, вольную одежду, накормить. И тут Борис скис. Говорил, что он давно уже потерял с партией связь, что партия не имеет права взваливать на него ответственные поручения. Но как великолепно на него прикрикнула Ирина Платоновна! «Люди всю ночь в студёной воде дрогли, не спали, не ели, каждую секунду смерть перед глазами видели, а ты про полномочия. Не можешь – не надо, тебя никто не осудит. Ты – человек больной. Но молчи, ради Бога!».

Ну и принялась же она за дела, прямо кипяток! В какой-нибудь час оббегала всех интеллигентов и выжала, выкрутила всё, что только было возможно по части денег, обуви и одежды. Некоторые упирались, но она вцепилась в них, как такса в ухо кабана: «А вольнодумствовать любите? А кукиш в кармане кажете? А „Вставай, подымайся“ напеваете шепотком? Ну, вот вам поднялся народ. Так и помогайте ему!»

А потом Ирина Платоновна наняла извозчика и объездила на нём соседние хутора, где интеллигенты занимались виноградом и фруктами. Как там она просила, молила и требовала, но добилась обещаний взять где двух, где трёх, а где и четырёх поденных рабочих.

Куприн пишет: «Рано утром, на заре, мы с Ириной Платоновной проводили партию матросов. Я сбоку поглядел на неё. Как помолодело и похорошело её лицо, сколько в нём было интимно-прекрасного, глубоко человеческого, за что только можно и должно любить человека и нельзя не любить. И всё это истекало из радостной потребности её теплой русской души». Вот вам и гусеница!

Вот отрывок из очерка «Париж интимный». «С незапамятных времён иностранцы выносили из своего узкого и однобокого опыта огульное мнение о развратности французских женщин. Какое наглое и, главное, глупое вранье! Они – прекрасные, любящие, заботливые матери, внимательные, дружественные жёны, отличные бережливые хозяйки, замечательные стряпухи. Всё для детей и для мужа! Весной и летом обедают они при открытых окнах. С улицы можно увидеть и щегольскую сервировку, и ослепительное столовое бельё, дружную, непоколебимую семью… Говорят, французы скупы. Нет, они бережливы. Они знают, что деньги потому делают плоскими и круглыми, чтобы у вздорных глупцов они легче катились ребром, а у разумных – удобнее складывались в стопочки… Говорят, что французы не хотят рожать детей. Нет, в теперешнее зыбкое и сумбурное время они боятся страшной ответственности за ребёнка. Но поглядите, какой любовью и вниманием окружены в Париже дети – это воистину короли Парижа. Право, есть только два народа на свете – Париж и Япония, где так обожают цветы, детей и улыбку… Я думаю, – продолжает Куприн, – что все мы вернёмся домой, в Россию… И я бы хотел, чтобы мы не забывали твердить: счастлив и крепок тот народ, который привык к мудрой бережливости, уважает свой дом, свою семью, трудится ревностно и отдыхает вовремя, который в детях видит залог будущего здоровья нации».

И очерк «Немножко Финляндии», который Куприн написал в 1907 году. Вот отрывки из него. «В Финляндии женщина всегда может быть уверена, что ей уступят место в вагоне, в трамвае, в дилижансе. Но ей также уступили место и в государственном сейме, и финны справедливо гордятся, что в этом деле им принадлежит почин… В конторах, банках, магазинах, в аптеках работают молодые девушки, прекрасно одетые и чрезвычайно приличные. С сожалением должен признать, что … чистокровные финки, увы, некрасивы… Мужчины в Финляндии белобрысы и суровы. Но у мужчин и у женщин одинаково прекрасны глаза – спокойные, смелые, светло-ясно-голубые… Спорт здесь в большом почёте… Почти ни одного мальчишки вы не увидите здесь на улице без коньков в руках. Их женщины и дочери не меньше мужчин любят конькобежный и лыжный спорт и так же не боятся ни мороза, ни сквозного ветра. Всё, что я видел, укрепляет во мне мысль, что финны – мирный, большой, серьёзный, стойкий народ, отличающийся крепким здоровьем, любовью к свободе и нежной привязанностью к своей суровой родине. Я чужд политике, но, когда я слышу о той газетной травле против финнов, якобы во имя достоинства русского имени, мне хочется сказать: ежа голой спиной не убьёшь».

И здесь же: «Лет пять тому назад мне пришлось с Буниным… приехать на один день в Иматру. Назад мы возвращались поздно ночью… Поезд остановился на станции, и мы вышли закусить. Длинный стол был уставлен горячими кушаньями и холодными блюдами. Тут была свежая лососина, жареная форель, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Тут же лежали грудами ножи и вилки и стояли корзиночки с хлебом. Всё это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, затем подходил к буфету и платил за ужин ровно одну марку (37 копеек). Наши русские сердца, так привыкшие ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой…

Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика из Калужской губернии. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами! „Вот дурачьё, так дурачьё! Ведь этакие болваны! Да я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов… Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово – чухонцы“. А другой, давясь от смеха, подхватил: „А я нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.“ Но… не вся Россия состоит из подрядчиков из Калужской губернии».

В 1904 году А. Куприн написал рассказ «Жидовка». Это просто гимн красоте еврейской женщины, но не только. В те годы реакция разжигала антисемитские погромные настроения. И та нота сочувствия к судьбе еврейского народа, которую мы видим в этом рассказе, имела огромное общественное значение.

Военный врач Кашинцев ехал по месту службы в отдалённый военный полк. По пути он останавливается у Мойши Хацкеля на постоялом дворе. Низенький суетливый еврей с рыжей бородой в высоком картузе предложил ему поесть: «Яйца, молоко. Можно ещё фаршированную рыбу. Это рыба фиш. Моя жинка готовит на шабес»…

Из-за занавески вышла женщина. Кашинцев посмотрел на неё, и какая-то невидимая сила толкнула его в грудь. Он никогда не видел такой сияющей, гордой, совершенной красоты. Просто удивительно было для него это ослепительно-прекрасное лицо в таком грязном захудалом доме. «Кто это?» – шепотом спросил Кашинцев. «Кто это? – небрежно спросил Хацкель. – Это, пане, моя жинка». «Как она красива!»…

«Удивительный, непостижимый еврейский народ! – думал Кашинцев. – Сквозь десятки столетий пронес он там, в своем сердце, вечную скорбь и вековой плач. Огромная жизнь Рима, Греции, Египта давно стала далекой сказкой, а этот таинственный народ не только существует, но сохранил свою веру, сохранил священный язык своих вдохновенных, божественных книг. Где они, все эти филистимляне, амаликитяне, моавитяне, а он, гибкий и бессмертный, всё ещё живёт, точно выполняя чьё-то сверхъестественное предопределение. Нет, не выродился этот народ! Посмотрите на эту женщину. Вот – залог бессмертия еврейского народа…»

И, наконец, мы все читали «Суламифь». Повесть написана в 1907 году. Это рассказ о любви царя Соломона и Суламифи, простой девушки из виноградника. М. Горький отрицательно отозвался о повести: «Куприн – хороший бытописец, но совсем незачем ему было трогать „Песнь песней“ – это и без него хорошо». А вот что говорили другие писатели: «Суламифь – это гимн женской красоте, молодости, самоотверженности». Перечитав «Суламифь», ещё раз убеждаешься, с каким восхищением пишет русский писатель Куприн о древнем еврейском царе Соломоне.

«Соломон ещё не достиг среднего возраста – сорока пяти лет, а слава о его мудрости и красоте распространилась далеко за пределами Палестины. „За то, что ты не просил себе долгой жизни, не просил богатства, но просил мудрости, то вот я делаю по слову твоему. Вот я даю тебе сердце мудрое и разумное“ – так сказал Соломону Бог.

«...И по слову Его постиг царь начало, середину и конец всему. Помыслы в сердце человеческом – глубокая вода, но и их мог вычерпывать мудрый царь. В словах, глазах, голосе людей читал он самые сокровенные тайны их душ, как буквы в открытой книге. И потому со всех концов Палестины приходило к нему великое множество людей, прося совета, помощи, разрешения спора. И была мудрость еврейского царя Соломона выше мудрости всех сынов Востока и всей мудрости египтян.

И понял царь, что во многой мудрости много печали, а кто умножает познание – умножает скорбь. Узнал он также, что и при смехе иногда болит сердце, а концом радости бывают слезы. И тогда продиктовал он своим писарям: «Всё суета сует и томление духа». Но тогда ещё не знал царь, что скоро Бог пошлёт ему такую нежную и пламенную, преданную и прекрасную любовь, которая одна дороже богатства, славы и мудрости, дороже самой жизни, потому что она не боится смерти».

Вот отрывок из небольшого очерка «Домик», написанного Куприным в 1929 году в Париже. Рассказ автобиографичен и относится к 1904 году.

«Петербург. По главной аллее Летнего сада идут три человека: актёр Илья Уралов, новый любимец взыскательной публики, рядом с ним милейший, добродушнейший Яшенька Эпштейн. Весь артистический мир Петербурга знает и любит «нашего Яшу». Писатели, актёры, певцы, художники, музыканты – все они постоянные гости, а порой и временные жильцы в широком, открытом Яшином доме. В доме у него всегда светло, весело и как-то радостно… Третий компаньон – очень смирный человек – ваш покорный слуга, пишущий эти строки.

Вчера была еврейская пасха. Яша угостил нас замечательным обедом с пейсаховой водкой. Но не в этих кулинарных прелестях главный смысл обеда. Яша познакомил нас с великим еврейским писателем, бесподобным юмористом Шолом-Алейхемом. Этот невысокий человек с острым и добродушно-лукавым взглядом охотно прочитал нам несколько своих коротеньких рассказов. Как выразительно было каждое его слово! Как ясны и богаты были его интонации!»

 Заметьте, это пишет русский писатель о еврейском писателе.

В 1937 году по приглашению правительства СССР А.И. Куприн вернулся на Родину. В ночь на 25 августа 1938 года он умер после тяжелой болезни. Похоронен в Ленинграде на Литераторских мостках, рядом с могилой Тургенева. Жена Мария Карловна умерла в блокадном Ленинграде.

Читайте также:

1. «Александр Куприн – мой любимый писатель». Журнал «Партнёр», № 6 / 2016 год. Автор Григорий Калихман
2. «150 лет со дня рождения великого русского писателя Куприна». Журнал «Партнёр», № 9 / 2020 год. Автор В. Воскобойников
3. «Смех и слёзы Шолом-Алейхема». Журнал «Партнёр», № 9 / 2009 год. Автор Григорий Калихман