Ни за что и никогда: путь к эмиграции

В юности я была уверена: уехать с Родины — невозможно, немыслимо, «ни за что и никогда». Но семейные тайны, разговоры об Израиле, советский антисемитизм, унижения на работе и отъезд близких постепенно меняют то, что казалось незыблемым.

Эта история начиналась в тридцатые годы прошлого века. Молодая Советская страна распростёрла свои объятия специалистам из западных стран. Так приехал в СССР молодой инженер – он был этническим индийцем, родившимся и получившим образование в Англии. В Москве он встретил красивую девушку. Лия и Реджинальд полюбили друг друга и поженились. У них родился сын, его назвали Арджуном. Увы, Реджинальд оказался (банальная история тех времен!) то ли английским шпионом, то ли японским диверсантом. Его разоблачили и расстреляли. Ho в рядах славных чекистов нашёлся предатель, предупредивший Лию, пособницу мужа. Она с ребёнком убежала из Москвы и так спаслась.

В хрущёвские времена Реджинальда посмертно реабилитировали. Лия с сыном получила хорошую трехкомнатную квартиру на проспекте Мира. Родина сполна расплатилась с ней за искалеченную жизнь.

До самой своей смерти в 1978 году она жила с семьёй сына, замуж больше не выходила.

Я знала её уже старой женщиной. Помню, когда она приезжала к нам в Харьков, помню, когда мы приезжали в Москву. На платформе Kурского вокзала рядом с Арджуном всегда стояла Лия Львовна, тетя Лия – младшая сестра моего дедa.

Тетя Лия переписывалась с моей бабушкой и после смерти деда. И однажды написала, что мама Сусанны, жены ее сына, и брат с семьёй переехали жить в Таганрог – детям нужен южный климат. Ну переехали – и переехали. Никому из нас и в голову не пришло, что Таганрог на самом деле назывался Хайфой.

После школы я поступила в Политехнический институт. Это был выбор моих родителей, я подчинилась. Всё-таки я была уже большой девочкой  и многое понимала. И хотя я писала стихи и бредила литературой, шансов поступить в университет на филологический у меня не было. Нужны были очень хорошие связи или очень большие деньги и уж, конечно, другая пятая графа.

Я часто думаю вот о чём. Конечно, нашу волну эмиграции справедливо называют «колбасной». Но корни её – в том числе и в таких вот поступлениях в вузы тоже. Даже в Политехническом, куда практически не было конкурса, на вступительных экзаменах было тяжело пройти кафедру физики. Её заведующему приписывали замечательную фразу: «Я не буду готовить кадры для Израиля». Я помню его фамилию до сих пор и не называю её здесь (хотя в принципе люди должны знать своих героев ) по единственной причине: лично от него я это не слышала. Может, оговорили его. Хотелось бы в это верить.

Конечно, тогда, в 17 лет, я не смогла бы это так сформулировать. Да я об этом и не задумывалась, принимая всё как должное. Текла безмятежная студенческая жизнь. Были хорошие преподаватели, были совсем поганые, были в зачетке и пятерки, и трояки, была первая любовь, были интересные разговоры и споры, летние каникулы у теплого моря, зимние поездки в Ленинград или Москву. Подумать только – проезд от Харькова до Москвы стоил пять рублей по студенческому билету!

Курсе, наверное, на четвертом со мной в Москву поехала моя близкая подружка, у неё тоже там жили родственники. Её звали Наташа, она собиралась замуж, и в последние её холостые каникулы мы решили всласть побегать по театрам, а днём, между Третьяковкой и музеем Пушкина на Волхонке, поискать ей на свадьбу красивые белые туфли.

В один из последних московских вечеров мы попали на спектакль «Милый лжец» в театре Моссовета. Я до сих пор помню ощущение праздника в тот вечер. На сцене – Ростислав Плятт и Любовь Орлова. Рядом с нами сидел прекрасно говорящий по-русски болгарский офицер, слушатель какой-то московской академии. В антракте он взахлёб восхищался и Орловой, и Пляттом, и всеми московскими театрами, и Советским Союзом, тогда мне казалось, что искренне; а, может, и правда ему всё нравилось (не из Нью-Йорка ведь приехал – из Софии).

После спектакля Наташка сразу же на Маяковке нырнула в метро (ну, невеста всё же), а мы с болгарином прошлись до Белорусского вокзала, где и распрощались. Он дал мне свой номер телефона, и я пообещала завтра же обязательно позвонить.

Hе помню, собиралась ли я выполнять это обещание. Скорее всего – нет. Но настроение у меня было замечательное. По дороге от Белорусской-кольцевой до проспекта Мира я внимательно разглядывала в тёмном стекле свое отражение и осталась вполне довольна увиденным (не судите строго – мне было всего двадцать лет.)

Домой я пришла в превосходном расположении духа и увидела... Несмотря на поздний час, за столом сидели Арджун с Сусанной, две незнакомые хорошо одетые женщины и парень на вид чуть постарше меня. Он читал что-то вслух. После знакомства («Это Ирочка, наша племянница из Харькова») чтение возобновилось. Я начала слушать, и у меня перехватило дыхание: это было письмо из Израиля. В то время никто из моих или родительских знакомых никуда не собирался ехать.

Газеты печатали отклики «советских граждан еврейской национальности», осуждающих агрессивную политику сионистского Израиля. Среди них были известные люди: Быстрицкая, Райкин. Упаси меня Бог осудить кого-то из тогда поливавших Израиль помоями: такое было время. Папа и мама старались на эту тему дома не говорить, при мне  во всяком случае.

Вдруг в письме прозвучали знакомые имена; я прислушалась. «К нам заходили Сеня с Димочкой. Мы все вместе проведали Фраду Соломоновну. Пусть Сусанна не волнуется, она поправляется и чувствует себя бодрой и окрепшей». Бог мой, да ведь эта Фрада – мама Сусанны, а Сеня – брат! Так вот, значит, в какой Таганрог они уехали...

Я боялась открыть рот, но на моей физиономии, наверное, всё отразилось.

Парень ухмыльнулся: «А что, в Харькове думают по-другому? Вы репатриироваться не собираетесь?».

Меня понесло: «Не собираемся! Нет! Мы здесь родились, здесь моя Родина. Её мой дед и отец защищали. Мы весь мир от фашизма спасли». Парень пытался со мной спорить. Cдерживаться в те далекие времена я ещё не умела. Одним словом, дискуссия переставала носить парламентский характер. Гости начали прощаться. Уходя, одна из женщин сказала: «А чего ждать, деточка? Когда Вас возьмут за волосы и вышвырнут отсюда силой?» Я гордо тряхнула головой: «Не вышвырнут!». Хорошо ещё, что у меня хватило ума не обозвать их предателями – а очень хотелось...  

Гости ушли, следом пошел спать Арджун. Он успокаивающе погладил меня по голове и тихонько (но я услышала) сказал жене: «Не стращай ты её ради Бога, она и так спать сегодня не сможет».

Мы с Сусанной остались вдвоем. Она начала очень мягко: «Ты уже взрослая девочка, ты не выглядишь глупенькой. Неужели ты не понимаешь, что всегда будешь здесь чужой?»

Отвлекусь на минуту. Я считала тогда, считаю и сейчас, что моя Родина там, где я родилась и прожила большую часть жизни. Скажу банальную фразу: Родину, как и родителей, не выбирают – это данность. А вот насчёт того, что я была там чужой... Сложный вопрос. Справедливости ради надо сказать, что никто меня за волосы не выкидывал и в лицо ничего особенно антисемитского не кричал. Конечно, осознание своей национальности необходимо, но, что называется, без перехлёстов. Это дело тонкое и в чём-то спорное. Я не ужилась с отцом своего сына, чистокровным евреем. Боже меня упаси сказать о нём что-то плохое, но ни понимания, ни душевной близости не получилось. Мой второй муж, самый родной и близкий мне человек, мое второе «я» – до десятого колена русский.

Но я не могу забыть слова моей школьной подруги, когда я сказала, что мы уезжаем в Германию. «Вас там не любят!» Не русских, не иностранцев, не евреев, наконец, нет, «BAC». Значит, дружа со мной с пятого класса, она, может, и подсознательно, но делила нас на «вы и мы»? Обидно...

А в тот вечер в Москве я разошлась не на шутку:

«Почему? Ну почему? Ведь мы здесь родились! Мы на русском языке говорим! Мы русские книги читаем!»  

Я чуть не плакала: «Почему меня за волосы выкинут отсюда?! Это Вы здесь всё ненавидите, Вы и уезжайте на здоровье. А я люблю свою Родину, я никуда не уеду! Почему это я здесь чужая? Я такая, как все!»

Я орала так, что Сусанна тоже вышла из себя:

«Ах, значит, такая, как все? Скажи, ты почему в Политехническом учишься?! Чего не приехала к нам в Москву на филфак или на журналистику поступать?! Что тебе, дурочке, в Москве жить негде?! Ах есть где...Тогда почему?! Молчишь? Так я тебе скажу! Не берут в университет таких, как ты, этой стране мы не нужны! Не знаю, почему твой папа тебе это не объяснил.»

Я расплакалась. Конечно, это было жестоко. Наверное, Сусанна хотела, чтобы я задумалась над её словами. Но я только обозлилась.

Я до сих пор не знаю: нужна ли мне была в двадцать лет эта жестокая правда? Растянись этот разговор – может, я и правда поняла бы, что почём... Но, боюсь, мое сердце ожесточилось бы раньше, чем я смогла бы это компенсировать взрослым разумом. Всё-таки процесс прозрения очень болезненный, и лучше, когда он происходит естественным путем. Наверное, мои родители думали именно так. Мне часто кажется, что именно любовь и только любовь близких дала мне силы пережить выпавшие на мою долю во взрослой жизни трудности.

А тогда, в Москве, разбуженный моими воплями Арджун прогнал нас спать.

Я еле дождалась утра, чтобы рассказать всё Наташке. Наверное, полдня мы обсуждали случившееся. Если опустить всю ура-патриотическую чушь, которую мы тогда несли, резюме было такое: ни за что и никогда!

Как быстро летят годы... И вот уже озорные мальчишки называют нас мамами.

А я всё не хотела уезжать. Всё мое естество сопротивлялось возможности жить где-то в другом месте, в другой стране, в другом мире. Так было. Ho среди мощных аргументов «ЗА» была история, которую мы с Наташкой пережили вдвоем... потому что мы не только вместе когда-то учились, но и работали тоже на одной фирме.

Проекты, которыe мы делали, нужно было согласовывать в нескольких газовых инспекциях. Это требовало либо больших нервных затрат и времени, либо...

Наши шефы выбирали «либо». В смету закладывалась некая сумма, и по мере перетекания этой суммы по назначению дело двигалось быстрее. И вот появилось еще одно новообразование (так и хочется написать – злокачественное). Возглавлял его сокурсник нашего начальника, поэтому шеф на первый раз пошел с нами, зашел на секунду в кабинет один, потом позвал нас.

Господин за столом вяло листал проект:

«Как Вы посчитали эту цифру?»

Показываю формулу.

«Боже мой, какая чушь... Надо вот так!».

Та же самая формула, только разделённaя последовательно на две. Цифра получается, естественно, та же. Наташка не выдерживает: «Ну, так одно и тоже, разница в чём?».

«Миленькие вы мои. Боже мой… Юрчик (нашему шефу), я вот это (тычет брезгливо пальцем) ради тебя согласую, но уж в следующий раз – я тебя умоляю... А вы, девушки, уж лучше вышиванием занялись бы, что ли...».

Всё это было настолько неожиданно, что я с трудом удерживалась от слёз. Наташкино лицо покрылось красными пятнами. В чувство нас привел смех шефа уже за дверью:

«Да наплюйте вы на этого гада! Он и в институте придурком был. Он так прикалывается. Дело сделано – и слава богу».

На враз отяжелевших ногах брела я к нему со следующим проектом. Без «группы поддержки» – заболел один из наташкиных сыновей.

В общем отделе меня перехватил заместитель «гада»: «Пошли, покурим». Мы вышли, и я услышала дословно следующее: «И чего вы к нашему козлу попёрлись? Согласованием я занимаюсь. И беру куда меньше. Скажи своему начальнику, пусть мне позвонит. А проект я посмотрю, приходи послезавтра, устроит?»

Дело закончилось благополучно. Но меня ещё долго тoшнило...

В конце 1989 года я стояла на перроне харьковского вокзала. Лицо Наташки проплыло в окне уходящего поезда. Известный маршрут тех лет: Харьков – Вена – Ладисполи – Нью-Йорк.

«Hи за что и никогда!»

В следующий раз мы встретились у меня дома только через 18 лет. Почему-то в Дюссельдорфском аэропорту было в тот день очень жарко и как-то тяжело дышалось...

...Hи за что и никогда...

Читайте также:

1. «Евреи из стран бывшего Советского Союза в Германии» — Журнал «Партнёр», № 2 / 2023. Автор Ю. Кротов
2. «Еврейская иммиграция: как это было...» — Журнал «Партнёр», № 5 / 2007. Автор д-р Павел Полян
3. «Этюд о справедливости и несправедливости» — Журнал «Партнёр», № 10 / 2005. Автор Г. Калихман