Литературный Рейн. Вадим Ковда

  Вадим Ковда, выпускник мехмата МГУ, жизнь точным наукам не посвятил. Следующее его образование и, соответственно, профессия связаны с окончанием кинооператорского факультета ВГИКа. А, в конце концов, жизнь привела его в поэзию. В середине 60-ых прошлого века Ковду поддержали Давид Самойлов и Борис Слуцкий, благодаря которым возникли первые публикации в журнальной периодике, не прекращающиеся и в новые времена. Но дебютная книга поэта «Будни» вышла только в 1971 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовал добрый десяток книг в издательствах «Современник», «Советский писатель» и других, что, возможно, создает – увы, ошибочное – впечатление творческого и житейского благополучия поэта. На самом деле это были долгие годы вынашивания очередной книги и неспешного – со стороны издателей – воплощения ее в жизнь.
Распад страны привел к исчезновению профессии поэта. Литератор – все еще, в целом, профессия, но поэт, как профессиональный представитель жанра, исчез, поскольку в большинстве своем умер – как многочисленный класс – класс читателей поэзии. Так что и призрачное житейское благополучие исчезло. Однако Ковда устоял, сохранил в себе порыв к творческому действию, несмотря на навалившиеся болезни, что и привело, кстати сказать, его в эмиграцию. С 2001 года он живет в Ганновере, где немецкие медики спасли его.
Жизнь продолжается, приходят и новые стихи. В минувшем году в московском издательстве «Соло» вышла солидная (460 страниц) книга «Стихи» – книга избранного. В ней – обширное предисловие известного критика Льва Аннинского, наброски к автобиографии в качестве послесловия, но главное – корпус стихов, представляющих многолетнее творчество Вадима Ковды. Некоторые из этих стихотворений мы и предлагаем сегодня читателю.

Даниил Чкония

Вадим КОВДА

ПОВАДКА СУДЬБЫ

 Полустанок

Мне всё это слишком знакомо.
Обычный пейзаж за окном:
коза возле белого дома
и женщина с жёлтым флажком.

Открытая в домике дверца.
Там чайник, косой табурет...
Ах, всё это где-то у сердца
я чувствую тысячу лет!

Поблёкшая, пыльная травка.
Неприбранный, реденький лес.
И голая, голая правда
от голой земли до небес.


* * *
Столько мучились, столько теряли!
Столько будет потеряно впредь!
Столько страсти в себе умерщвляли!
И самим предстоит умереть.

Сам не ведаю, свет мой откуда.
Помню холод, и мрак, и войну.
Страх и гибель невинного люда.
Только жизнь всё равно не кляну.

Никогда не дойду до кощунства
осудить всё, что стало судьбой,
Злобы нет, только тёплое чувство,
только нежность, и горечь, и боль.


Повадка судьбы

Ничего не предвидит душа.
Гладок ум и притуплено зренье.
Начинается всё не спеша,
с неприметного глазу движенья.

Среди дней, что бегут, как столбы,
среди скуки, томленья и спешки
вдруг замечу повадку судьбы
и её ледяную усмешку...

Словно злой ветерок засквозит...
Вдруг меня подняло, завертело...
Грохнет оземь, сомнёт, разорит
дом, семью и безвольное тело...

И, низвергнувшись с горних высот,
испытав униженья и муки,
созерцаю литой небосвод,
слышу вечности чистые звуки.


Виденье

Подошла и глядит золотисто. 
Вот склонилась – хотела обнять... 
Как бессильны борцы и штангисты! 
Как сильна моя слабая мать... 

Прёт толпа – равнодушные лица. 
Я смотрю, я пытаюсь понять. 
Как бессильны врачи и милиция! 
Как сильна моя хрупкая мать... 

Мир огромный, несу твое бремя, 
никого не хочу обвинять... 
Как бессильны пространство и время! 
Как сильна моя мёртвая мать...


Баллада о скелете

Нет! чёрта с два! уж я не постарею!
Я просто так: возьму и не умру!
И распрямлю морщинистую шею,
и кармазином лысину натру.

И модный мумиё вминая в кожу,
и йоговской гимнастикой храним,
в который раз я время облапошу,
в который раз останусь молодым!..

И буду жить красиво и беспечно:
любовь, искусство, гости… Благодать!
А мимо будет время скоротечно,
немилосердно, хамски протекать.

И лет через пятьсот так, через тыщу,
страстями непристойными томим,
я буду молодым до неприличья,
до неприличья буду молодым!..

А коль не удержусь на белом свете,
коль продержаться долго не смогу, 
пусть мой скелет при школьном кабинете
стоять с улыбкой будет в уголку.

И, сладко вспоминая о пороке,
я загрущу – Онегину подстать.
Учительница будет на уроке
меня указкой скучно щекотать...

Но верится, но чудится, но мнится,
что всё равно мне не угомониться,
что жар души не сможет так пропасть.
И мой скелет прекрасной ученице
сумеет в скорбном крике в ноги пасть.

Колени ученицы! Ах, как жгутся!
Как хороша она в юбчонке куцей!..
Но тут гербарий пыльный упадёт.
Все закричат, уборщицы сбегутся,
и тучный завуч медленно войдёт.

Учительница гневно вскрикнет: – Ах! 
Мою стопу стопою отодвинет.
А ученица, красная, в слезах,
меня руками теплыми поднимет.

О, ученица! милая! люблю!
Но завуч бдит казёнными глазами.
А я стою и клацаю зубами,
и проволокой в фалангах шевелю.



 ГЛУПАЯ РЫБА

Кровь с губы.. Рот пошире открыла.
Затихает безмолвно в руке.
Ну, чего тебе, глупая рыба,
в этом гадком, худом червяке?

Как, родимая, ты поспешила, 
развалила свой рыбий уют.
Ну зачем ты наживку схватила? –
Просто так ничего не дают.


ВОЗРАСТ

С каждым годом труднее с людьми говорить.
Даже друга понять, даже сердце открыть.
Даже песню запеть, даже в праздник сплясать,
даже несколько слов о любви написать...
Только в ясные дали лесов и полей
с каждым годом смотрю всё смелей.

      * * *   
Что-то огромное – мимо да мимо...
Возле души только смутно, нерезко.
Вдруг 
напролом 
проступает из мира,
остро и больно, как кровь из надреза.
Сбито дыханье, натянуты мускулы.
Я умолкаю, смиренно, торжественно...
...Что-то такое послышится в музыке,
чудится в лепете женщины.


     * * *
Две разных жизни прерывались,
старались о себе забыть
и в чистой радости сливались,
чтоб жизнь и радость породить.
И небу виделись сквозь листья
в невинном, чистом торжестве
два тёплых тела золотистых,
простёртых вольно на траве.


    * * *
Вот тела твоего блесна
в последний раз блеснула ночью.
Теперь мне суждено познать
страшнейшее из одиночеств.

Теперь дорогами пойду
искривленными и порожними,
пойду вышагивать в поту,
из будущего делать прошлое...

И рухну... Руки протяну.
И прокляну дороги длинные,
прокрикивая тишину
твоим полуушедшим именем.


   * * *
Где же ты? Что с тобою сталось?
Где ты, моё родное существо?
От той любви ребёнка не осталось,
а значит, не осталось ничего.

Нет, всё же есть, есть призрачная малость –
печали дым сквозит в моей судьбе.
Но жаль, у нас ребёнка не осталось.
Мне жаль, не знаю, как тебе.

Да письма, письма... Ты хранить старалась.
Твои целы. Мне больно их иметь.
Но жаль, у нас ребёнка не осталось.
Я б так хотел в глаза его смотреть.


   * * *
А в этой важной области 
не существует спора – 
хватает лжи и подлости,
хватает лжи и горя.
Но не хватает малости – 
она не в нашей власти. 
И сходим в ад от старости, 
а лучше бы от страсти.
   
   
Гусь
   
Давясь от злобы неуёмной,
за мной бежал по мостовой
седой и злобный гусь огромный,
гусь со змеиной головой.
Шипел, выкручивая шею,
кричал гугниво, подлетал.
И не было его мерзее,
хоть мерзостей я повидал.
Клюв разверзал в остервененье.
Два красных глазика-клопа
меня сверлили. Оперенье
своё взъерошил у горба
и вдруг настиг у поворота. 
Щипал, терзал, крылами бил…
Как будто знал за мною что-то
и счёты личные сводил.

   
Бабёшка

Как посмотришь – обычная квочка –
Так, бабёшка, не знаю чего.
Только сердце – бездонная бочка.
Вот и пьют, вот и пьют из него.
Вот и пьют. А она и не гонит.
Не пойму я: как можно так жить?
Чем испитей душа – тем бездонней:
проходимца водою поить.
И взлетает к любви без опаски,
не лукавя в смертельной игре,
возрождаясь, как птица, из сказки
и сгорая опять на костре.
Вот уж прядь появилась седая.
Ходит в старом, немодном плаще.
А любовь – всё такая ж святая.
Как водица в священном ключе...
Что же дальше-то, милая, милая,
среди злобы и скуки людской?
Сколько силы в тебе! Сколько силы!
Взгляд заплаканный голубой...


    * * *
Средь дымных наваждений суеты,
средь жалких склок и душераздираний
нахлынут умерщвленные мечты
и горько-сладкий яд воспоминаний.

И прядают, качаются кусты,
оставшиеся птицы напевают.
И на ветру рябины полыхают.
Спокойно всё… Но всё перекрывает
незримое дыхание беды.

И хорошо, что скованы уста,
и холод поразил останки лета.
И хорошо, что слишком я устал.
И хорошо, что нету пистолета.

Зачем я здесь? И что это за боль?
И что со мной и с миром происходит?
Мы никогда не свидимся с тобой – 
и эта боль вошла и не уходит…

Но как целебны дали за рекой…
Как осень лжёт, ласкается и лечит!..
Когда всё понял, наступил покой.
КОГДА УШЛА НАДЕЖДА, СТАЛО ЛЕГЧЕ.


Ностальгия

Какая боль сгустилась по России! 
Какая грязь! Какой великий мор!
Ворьё, враньё, глубинное бессилье
и сумасбродный пьяный разговор.

Я здесь любил, здесь стал «плохим» поэтом.
Здесь брат убит… Я это ж получу…
Но чувствую родным похабство это.
Сюда упорно лезу и хочу.

Ну, а пока в Германии удобной 
лечусь, и жру, и жру, набив живот.
И рвусь к земле холодной и голодной
я – полукровка, жидопатриот.

Течёт слеза. И толку нет от крика.
Вся жизнь моя – разлад и благодать –
закат и смерть империи великой,
где доводилось мыслить и страдать.


Бред

Зачем этот жалкий, горячечный бред?
Я чуждо смотрю сквозь стекло.
Зачем это солнце? зачем этот свет?
зачем эти смех и тепло?
Зачем эту жизнь волоку, чуть дыша –
былого слежавшийся ком?
С любовью уходит из тела душа.
И я не могу о другом.
Как скудно, как пусто моё существо!
Как пало моё бытиё!
Лишь мелкие радости тешат его –
газеты, еда и питьё.
Куда я иду?.. И не в силах свернуть...
Бескрайни печаль и враньё.
И сдавлено горло, и сдавлена грудь...
И я не могу без неё...


Сон о потерянной  возлюбленной

Как улыбалась ты в том сне!
Как ты вела себя нестрого.
Остерегайся сниться мне –
во сне я вижу слишком много.

Мы врозь, и не на что пенять.
Свободно можно изменять.
Но встреч во сне не избегу я.
Не вздумай сниться мне опять –

всю излюблю и исцелую.
Былое вспомню – боль да грусть.
И всё ж надеждой обольщусь...
Былое – ничему не учит.

К тебе я больше не вернусь –
во сне когда-нибудь приснюсь,
во сне когда-нибудь прищучу.
Всю излюблю и всю измучу.  


  * * *
Может быть, и расправятся крылья,
может, правда взлечу я – как знать?
Может быть, так тебя полюбил я,
что уже не смогу изменять.

Просветляются голос и мысли...
И лучится моё существо.
Замечаю незримые выси,
вижу свет там, где нету его.

И любому становится ясно,
если он не слепей, чем слепой:
то не ты, то не ты так прекрасна 
я прекрасен, когда я с тобой.

То ли в тайном родстве наши души,
то ль едина мы плоть – знает Бог...
А другие? – другие не хуже,
может, лучше, да я с ними плох...


Внутренний диалог

– Ну, куда ты, драный, полупьяный?
Старый пень, что у тебя в мозгу?

– Я без этой женщины туманной,
как без сердца выжить не могу.

– Это ты-то? Плут непостоянный!
Мудозвон, о чём ты говоришь?
Стал облезлой, мрачной обезьяной…
До золы, до тлена прогоришь!
Безнадёжней будь и откровенней.
Выбрось всё, все узы разорви!..

– Но без этой женщины осенней
нет мне в жизни счастья и любви.
Всё пропало… Кувыркаясь, в бездну,
словно птица сбитая, лечу…
Я без этой женщины небесной
выжить не могу и не хочу.


Отечество

Я стою и смотрю в эти блёклые дали:
три коровы, коза, травяной бережок.
Дальше горстка домов. Средь вселенской печали
это место Господь всё ещё бережёт.

Прохожу через лес, через поле и речку…
Словно стайка гусей, стайка храмов встаёт.
А кругом гомонит суматошно-беспечный,
нежно окающий полупьяный народ.

Мутно смотрит в глаза, голубо или сине.
Ворошит огород, где картошке цвести…
Сколько раз Бог спасал бедолагу Россию,
неужели теперь не сумеет спасти?

Но не нужен я им. И глаза их враждебны.
Изобьют иль убьют… Я мгновения длю…
Всё равно я люблю эти выси и бездны,
это поле, и речку, и рощу люблю.

Сколько мыслей больных; сколько чувств виноватых!
Я, наверно, уеду, но помнить хочу
этот сбор белогрудых церквей гусеватых.
Я и сам по-над ними взлетаю… лечу…